Savatage – группа легендарная, пережившая и многое, и многих, но вот уже больше десяти лет, как она числится в списке замороженных проектов, с тех самых пор как на прилавки магазинов попал альбом «Poets And Madmen». Начало нового века было не лучшим временем для команды, чьи суперхиты «Gutter Ballet» и «The Streets» пришлись на самое начало девяностых, на то славное время, когда металл правил миром и мужики гордо носили блестящие колготки.
В 2001 году тяжелая сцена представляла собой печальное зрелище: эфир MTV оккупировали гоповатого вида ню-металлисты, которые вместе с Мэрилином Мэнсоном формировали вкусы нового поколения. В Европе эта компания немного разбавлялась поп-блэкарями Cradle Of Filth и Dimmu Borgir, но в любом случае классический хэви прогрессивного толка, который всегда исповедовали Savatage, был в глубоком загоне. И, тем не менее, «Poets And Madmen» стал лучшим альбомом группы.

Такими Savatage были в 2001 году

Такими Savatage были в 2001 году

Как это часто бывает с эпохальными работами, записывался он в состоянии нервозности и кадровой неразберихи: сначала группу покинул вокалист Захари Стивенс, потом гитарист Эл Питрелли незаметно перетек в Megadeth. И в результате к микрофону пришлось вернуться Джону Оливе, который давно позабыл, что такое петь, а  все гитарные партии в студии записал Крис Кэффери. Однако на качестве материала это никак не сказалось – в усеченном составе Savatage выдал самый зрелый и впечатляющий альбом в своей истории.
По установившейся традиции, «Poets And Madmen» — произведение концептуальное, но в отличие от, скажем, произведений Кинга Даймонда, четкой сюжетной линии и действующих лиц не имеет. «Поэты и безумцы» художественно обыгрывают одну историю, настолько поразившую постоянного продюсера группы Пола О’Нила, что он принес ее в студию и настоял на том, чтобы уже имеющийся материал был переработан под имеющуюся концепцию. Идея оказалась весьма впечатляющей, и Джон Олива посчитал ее достаточным поводом для того, чтобы продолжить запись даже без вокалиста.
Если прочитать лирику песен альбома, то сюжетная линия совершенно не просматривается – обращает на себя только поэтически-депрессивная

Обложка Poets And Madmen

Обложка Poets And Madmen

направленность и постоянное упоминание ночи, как времени, места действия и даже внутреннего ощущения лирического героя. В «Poets And Madmen» ночь присутствует везде – в каждой песне, от тоскливо-зловещей Stay With Me A While  до печальной Back To A Reason. Ночь пронизывает все, проникает в мысли и чувства, становится подлинным лейтмотивом и главной героиней альбома.
Обложка полностью соответствует выбранному образу: заброшенный особняк, чернильное небо и растревоженные птицы. Красиво, романтично и вполне в рамках жанра, но получившаяся история оказалась намного серьезнее и глубже, чем рисованная картинка. Чтобы не ломать поэтической ткани своих песен, Джон Олива не стал писать традиционную пьесу с завязкой и развязкой, предоставив слушателю самому размышлять о смысле сказанного. История, какой ее видели музыканты при написании песен, была выложена на сайте группы – и это история реального человека, южноафриканского фотографа по имени Кевин Картер.

Кевин Картер в Судане

Кевин Картер в Судане

Кевин был рисковым парнем – драйв, драйв, бэйби! Камера в его руках – продолжение глаз, он снимал такие вещи, о которых страшно даже просто читать. Шесть лет Картер ходил по лезвию ножа, оказываясь в горячих точках, фиксируя ужасающую правду апартеида, сбившись со счета смертей, которые видел, но стремясь увеличить этот счет. В 1990-м году Картер объединился с Кеном Остербруком, Грегом Мариновичем и Жоао Сильва в «Bang-Bang Club» — так они назвали свой журнал, выходивший в Йоханнесбурге и наглядно демонстрировавший страшную реальность сегрегации. «…на чьих-то похоронах скорбящие заметили какого-то постороннего парня, начали его избивать, а когда он попытался сбежать, стреляли ему в спину, потом сели в машину, догнали, расстреляли в упор, а затем сожгли. Я успел заснять его лицо в момент, когда он лежал на земле, а толпа собиралась растоптать его…»

Опираясь на жизнеописание Картера, Джон Олива создал одиннадцать песен, повествующих о разных сторонах жизни художника в реальном мире. Какова его истинная роль? Этот и многие другие вопросы он постоянно задает сам себе, закольцовывая свои строчки, навязчиво повторяя рефрены, словно забивая гвозди в головы своих слушателей.

Джон Олива

Джон Олива

Песни имеют сложную структуру, меланхоличные фортепианные пассажи часто взрываются сочными риффами, вокал Джона варьируется от сонных, плаксивых ноток до демонического хохота в духе Элиса Купера. Это театр одного актера и Олива прекрасно справляется, подавая себе реплики. Удивительное дело: Джон действительно давно не пел, и на фоне качественного, мощного вокала Стивенса его хрипловатый баритончик звучит корявенько, но душевность, с которой он исполняет свои партии, подкупает с первых же секунд. Это тот самый случай, когда искренность побеждает профессионализм.

Пулитцеровская премия за всего лишь один снимок – разве такое бывает? Кевин Картер может засвидетельствовать: бывает, да еще как! Он снимал уличные расправы, сцены голода в Судане, убийства в Кейптауне, продавал свои снимки и жил обычной жизнью для тех, кто занимался подобным ремеслом: постоянные переезды, безденежье, наркотики. Но однажды он продал New York Times один снимок, который эхом прокатился по всему миру и сделал его знаменитостью. Кевин стал звездой, и на него как из рога изобилия посыпались все блага мира, а он, ошеломленный, не мог поверить своему счастью. На этом случайном фото была изображена умирающая от голода девочка, за которой уже стоял гриф в ожидании трапезы...
Самое потрясающее в «Poets And Madmen» — это мелодика. Да, она традиционно минорная, но не просто минорная, а какая-то надрывно-трагическая. В каждой песне есть своя фишечка, от которой по спине ползут мурашки: будь это короткое гитарное соло или настойчивая фортепианная фраза. Commissar сносит с ног своей театральностью, Drive – мрачным напором, Surrender – сумасшедшим финалом с невыразимо печальной мелодией. Кажется, это сам Кевин Картер говорит голосом Джона Оливы, рассказывая свою безрадостную историю.

Девочка ползла куда-то, вряд ли понимая, куда именно, а птица топталась неподалеку: какие-то минуты оставались до ужина, и гриф терпеливо ждал – он знал, как это бывает. Кевин приблизился насколько мог, чтобы не спугнуть птицу, уж как хотелось поймать удачный кадр!

— Ну давай, расправь крылья… Давай же… Давай…

Минуты шли, девочка ползла, а гриф и не думал позировать, переминаясь с лапы на лапу. Сколько прошло времени: десять, двадцать минут? Кевин сдался. Он щелкнул затвором и шикнул на птицу – черт с ним, как вышло, так вышло. Выдохнув, он отошел в сторонку и присел, выпустив из рук камеру.
Эпик «Morphine Child» — это квинтэссенция Savatage. Здесь есть все, чем славится группа: мелодизм, жесткость, смены темпа, сочное хоровое многоголосие и гитарная эквилибристика Криса Кэффери. Заунывный начальный рифф сразу же окунает с головой в тоскливую, душную атмосферу. Медленно, очень медленно раскручивается драматургическая воронка песни, чтобы от тягучего начала перейти к торжественным хорам в середине, сверкнуть оперетточным фрагментом I am, the morphine child… и взорваться шквалом гитарного соло. Но самое потрясающее – это фирменное саватажевское многоголосие в финале. Пять, целых пять вокальных партий, переплетающихся между собой в причудливый мелодический рисунок, исполняет хор, состоящий из Джона и подручных товарищей. There’s a thief on a summer night…

Еще один снимок Кевина

Еще один снимок Кевина

Вор, прибывший издалека, чтобы украсть всего одно мгновение, в которое заканчивается жизнь, – это он, Кевин, дитя морфия, которому даже наркотики не помогли справиться с тем самым украденным мгновением, внезапно рухнувшим на плечи.

И вот тут его накрыло – непереносимая, вселенская тошнота подкралась и сдавила горло липкими пальцами. Вся мерзость мира внезапно приоткрыла свое лицо одному простому парню, который любил опасность и делал свою работу, не особенно задумываясь о сути происходящего. Кевин всегда был просто бесстрастным наблюдателем, живым приложением к своей камере, но тут он почему-то заплакал. «Я так хочу обнять свою дочь…»
Таинственный рассказчик оживает в песнях альбома и исчезает, когда затухает последняя клавишная нота – то ли он действительно был, то ли привиделся душной летней ночью. Back To The Reason накрывает мощной волной, чтобы схлынуть, оставив после себя тишину, полную боли. Альбом заканчивается на высокой ноте, как внезапно сломавшийся механизм, как внезапно остановившаяся жизнь Кевина Картера. Действительность оказалась очень жестокой к лауреату Пулитцеровской премии — уже двадцать лет, как его сердце не бьется. И пусть ни одна песня в мире не способна вернуть его к жизни, пока звучит «Poets And Madmen» история Кевина не забывается, как была забыта его скоротечная слава.

Кевин Картер

Кевин Картер

Нью-Йорк обласкал молодого фотографа, превознося его искусство, а потом внезапно вспомнил о девочке. Где она? Что случилось с ней? Кевин не знал, да и никто в мире не мог бы ответить на этот вопрос. Но задавать его было приятно, общественность забурлила, вдруг осознав все неприличие момента. А Картеру постоянно снились его снимки, и никакие наркотики не могли заглушить память. Зачем, зачем все эти люди лезли ему в голову, почему всплывали в памяти распухшие от голода дети, обгорелые трупы на улицах Йоханнесбурга? Почему в мире совсем не осталось счастья?

Два месяца спустя Кевин припарковал машину на берегу, взял резиновый шланг и вставил его в выхлопную трубу, а другой конец протянул к себе в салон. Сел, включил музыку и повернул ключ зажигания.

Вся недлинная жизнь уложилась в один снимок.
Sic transit Gloria mundi

Аудиозапись: Adobe Flash Player (версия 9 или выше) требуется для воспроизведения этой аудиозаписи. Скачать последнюю версию здесь. К тому же, в Вашем браузере должен быть включен JavaScript.

Автор Жозе Дале